Бенджамен Мессер являлся профессором истории Ближнего Востока в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и преподавал три дисциплины: древний и современный иврит, иллюстрированные еврейские манускрипты и языки археологии. Когда Бен не был занят переводом древних папирусов или надписей, он преподавал основы своей специальности любому, кого это интересовало.

Неплохо справившись с утренним уроком, на дневном занятии он почувствовал, что бессонная ночь дает о себе знать. Бенджамен вел занятие по древнему и современному ивриту с шестнадцатью аспирантами, расположившимися около него полукругом. В этот четверг они не могли не заметить, что их профессор явно рассеян.

– Доктор Мессер, вам не кажется, что устные предания повлияли на эволюцию языка больше письменных? – Этот вопрос задал аспирант в очках с толстыми линзами. Он специализировался в лингвистике и увлекался эсперанто.

Бен посмотрел на него так, словно видел его впервые. Сегодня они обсуждали динамику развития иврита, то есть речь шла о том, какие внешние факторы на протяжении веков способствовали изменениям в этом языке. Бен вел занятие небрежно. Он ловил себя на том, что несколько раз отвечает невпопад, поскольку думал о свитках Магдалы.

– Мистер Харрис, что вас привело к такой мысли? Вы считаете, что устные предания для евреев играли более важную роль, чем письменные?

– Я считаю так. Особенно во время диаспоры. Как раз устные предания помогли евреям выжить, ведь тогда они не имели доступа к своим свиткам.

– Я не согласен, – сказал кто-то. Это была Джуди Голден, изучавшая сравнительно-историческое религиоведение. – Мы все еще пребываем в диаспоре, и как раз письменное слово объединяет нас, где бы мы ни жили.

– Как ни удивительно, вы оба правы. Ни одно из преданий, устное или письменное, нельзя рассматривать изолированно. – Он бросил взгляд на часы. Казалось, будто занятие сегодня тянется мучительно долго.